Олег Покальчук. Зеркало недели
Мы — страна социальных пожарников и спасателей, хорошо умеющих помогать и выживать, когда ситуация становится невероятной и критической.
“Еще весна даже не начиналась, а вокруг уже столько психов!”
(Из социальных сетей)
Мы бесконечно говорим о досрочных выборах. Как только в принципе появилась такая возможность — говорить, мы о них говорим. Как только произошли определенные казусы, и кого-то досрочно выбрали, мы плюемся, но говорим с удвоенной силой.
Мы шизофренически расщепляем на совершенно не зависящие друг от друга составляющие. Сам экстраординарный, пассионарный процесс мечтания (выборы как шопинг) и его до одури унылые, постоянно повторяющиеся последствия.
Для нашей политической и бытовой культуры процесс важнее, чем результат. Дурная бесконечность бессмысленных повторов нас вовсе не пугает, а манит именно своим идиотизмом. И не важно, что на утро следующего дня мы ничего не помним о поводе праздника, но головная боль четко указывает — процесс состоялся.
Поскольку сезонность и цикличность головной боли в украинском обществе видна даже невооруженным глазом, то любые сбои цикла точно так же очевидны.
Физиология выделяет в организме человека примерно полтора десятка гормонов, соотношение которых и порождает все прекрасные (и не очень) странности человеческого настроения. Просвещенное высокое сознание, читающее про какие-то жидкости, обижается на такую бездуховную звериность. И обиженно объясняет происходящее возвышенными и совершенно бессмысленными, с биологической точки зрения, причинами. Человек тем и отличается от животного, что легко верит в самые невероятные глупости, даже прежде с ним лично не происходившие. И руководствуется ими. Поэтому живет долго и в основном несчастливо.
Вся классическая (включая античную) литература построена на воспевании сильных драматических чувств подростков (наиболее известный пример — “Ромео и Джульетта) или недалеко от них ушедшей молодежи. Есть мнение (впрочем, оспариваемое), что средняя продолжительность жизни в Средневековье составляла чуть больше 30 лет. Во всяком случае, весьма высокую смертность в те времена никто не отменял. Человеческая жизнь ценностью не считалась (в отличие от души), дети и женщины были просто милыми до поры до времени явлениями природы, ну и так далее.
То есть вся героика и пассионарность прошлого, включая религиозную неистовость, на уроках которых строилась современная политическая культура, были достаточно закономерными чертами гормонального поведения недорослей.
С этой антропологической точки зрения между античным героем, торжественно пронзающим бронзовым мечом своих кровных обидчиков, и малолетним придурком, расстреливающим одноклассников из автоматической винтовки, никакой разницы нет. Но в первом случае воспетые в латыни строки заучивались наизусть как пример, а во втором строка в криминальной сводке вызывала лишь досаду и испуг.
Потом миром стали править взрослые и очень взрослые, но мотивирующее воспитание по-прежнему шло на примерах безрассудного поведения юных. Революционеры-идеалисты всего лишь восприняли за чистую монету то, чему их учили в гимназиях и школах. Потом оказалось, что революция, когда она происходит не у соседей, а у тебя дома, — это не совсем хорошо. Но революционность успела стать модной частью политической культуры. В итоге на долгие десятилетия стало хорошим тоном постоянно говорить о необходимости перемен, по возможности ничего всерьез ни в чем не меняя.
Массовое сознание понемногу попадает в вилку выбора группового поведения — гетеростатичную или гомеостатичную. Иными словами говоря, в поисках корма (если государство его не обеспечивает) выбор масс идет между грабежом и попрошайничеством.
Т.н. монополия государства на насилие показала всю свою трусливую ничтожность еще в феврале 2014 г., когда государство подло сбежало от своего народа. А потом лицемерно сделало вид, что оно народ еще и спасло.
Полицейское и околополицейское насилие здесь не в счет, потому что оно в условиях размытости правового поля представляет собой бизнес-разборки и бытовуху, ряженную в законность. Насилие государства — прежде всего не в брутальности поведения его представителей. А в том, что государство полностью берет на себя всю полноту ответственности за содеянное. Эта ответственность всегда имеет имена и фамилии, она персональна.
В эту ответственность входит также и объяснение простыми и понятными словами причин, процедур и последствий. Ложь при этом превращается из обычного политического поведения в тяжкое уголовное преступление.
Так обычно происходят эффективные дворцовые перевороты, уничтожающие прежнюю систему неписаных взаимных обязательств. Чем часто пользуются обанкротившиеся политические жулики, ловко становящиеся революционными вождями. Все это происходило и происходит у нас перед глазами.
Но, как уже говорилось, новая революция — это стремно, можно не угадать и оказаться с неправильной стороны. Поэтому как вариант предлагаются досрочные выборы. Проблема в том, что зачастую они предлагаются все теми же жуликами, по тем же правилам безальтернативной ротации бессменных негодяев.
Одновременно движимые политическими гормонами радикализма, выборности и безысходности, граждане начинают организовываться уже по-новому, подбирая лежащую на улице монополию на насилие.
Здесь следует сделать небольшое отступление, поскольку непременным обвинительным атрибутом выступает история распада Веймарской республики, в котором роковую роль сыграли униформированные отряды штурмовиков Sturmabteilung. Но менее упоминаемым из-за неудобства фактом является также и то, что в разваливающейся тогдашней Германии строем и в форме (хоть и в разной) ходило и дралось друг с другом и с полицией подавляющее большинство сознательных граждан. И “Рот Фронт” — это не их “Рошен”, а Roter FrontkКmpferbund (“Союз красных фронтовиков”), точно так же ходивших строем и в форме (куртка “штурмовка”+галифе+пояс и повязка с эмблемой), и приучавших к этому же своих детей в “Юнгштурме”.
То, что в итоге одни штурмовики победили других, а не наоборот, особого значения не имеет, поскольку ювенальный бред мировой революции был одинаков у коммунистов и нацистов. Но в итоге все завершилось известными демократическими выборами.
Обратите внимание, что в современном политическом языке “экстремизмом” называются не столько сами действия, связанные с насилием (это уже классифицируется как уголовное преступление), сколько публичная демонстрация желания и возможности их совершать. Страх насилия угнетает гораздо сильнее, чем само насилие, потому что каждый человек, склонный к виктимному поведению (к состоянию “терпилы”, чтобы было понятнее), мнит главной жертвой лично себя.
То есть экстремизм как детская болезнь “левизны” или “правизны” совершенно неизбежен при следующих обстоятельствах.
Власть признает, что с ней что-то не так, но виновны в этом все остальные, кроме нее родной. Она начинает что-то менять таким образом, чтобы по сути ничего в своей структуре не изменить. Например, переодеть армию в современную форму, но оставить прежнюю структуру управления и управленцев, не мыслящих себя вне этой структуры.
Общество (и то, которое верит власти, и которое нет) сначала собирается на майданы, потом не очень организованно передвигается в разных направлениях в поисках приключений, потом начинает ходить строем, сужая круг поисков. Сейчас уже неловко вспоминать из-за последствий, но именно так проходили все “арабские весны” и “твиттер-революции”.
Каким образом устраняется подобный гормональный сбой в обществе? Медицина говорит о двух путях — либо хирургическое вмешательство, либо заместительная терапия. В нашем случае — это либо путч, либо досрочные выборы. Либо совмещенное одно с другим.
Проблема в том, что власть утверждает, что социальный организм общества здоров как никогда, а все другие диагнозы — происки врагов. Действительно, есть и показатели роста. Но эндокринология такая штука, что при объективных положительных показателях физического здоровья самочувствие может быть очень даже хреновое. Потому что, как говорилось выше, гормоны влияют в микроскопических дозах. Тут градусником, осмотром языка и отчетом Минфина не обойдешься.
Надо полагать, что спонсоры страны прекрасно об этой украинской самодиагностике осведомлены и поэтому меняют свой тон от лирически-снисходительного на раздраженно-командный. Им и перевороты не нужны, и выборы не нужны, и вообще Украина в такой фальшиво-реформаторской версии тоже не нужна.
Но она нужна гражданам Украины, которых по весне будет колбасить еще сильнее, до какого-то критического момента. А потом все бросятся спасать друг друга.
Мы — страна социальных пожарников и спасателей, хорошо умеющих помогать и выживать, когда ситуация становится невероятной и критической. Все остальное время мы торжественно заказываем пиво и садимся с остальным миром за карточный стол, полагая, что нам раскроют тайны будущего в “Таро”.
